Интервью с Трентом Резнором
Журнал «MOJO», интервью: Джофф Бучер, фото: Росс Халфин.
Опубликовано 27 мая 2009г.
Перевод: Russell D. Jones, 26 июня 2009г.


Трент Резнор живёт на вершине холма в районе Hollywood Hills в роскошном современном доме городского типа, выкрашенном в приглушённые оттенки коричневого, с широкими окнами, выходящими на затянутые смогом цитадели деловой части Лос-Анжелеса. Ни одного гроба. А вместо пузырьков с кокаином — изысканные кексики с карамельной крошкой, выстроившиеся в ряд на безукоризненно чистом кухонном столе рядом с кофемашиной, еле слышно бормочущей под чириканье птичек, доносящееся снаружи.

Всё это слегка разочаровывает тех, кто ожидает столкнуться с мрачным, погружённым в раздумье человеком, которого Резнор изображал в кошмарообразных клипах, снятых с Nine Inch Nails — группой, которая два десятилетия раздвигала границы индастриала посредством песен, наполненных раскаянием и первобытной безысходностью. Резнор хихикает, услышав вопрос: почему он живёт не в подземной темнице? «Это был старый дом», — говорит он о поместье в Новом Орлеане, где в 90-х он погружался в наркотическую тьму, которая подходила к его музыке. «У меня раньше был вампирский склеп. Там-то я и потерял рассудок. Он годился для этого, когда это происходило, но теперь я вылез из склепа».

Теперь, освободившись от наркотической зависимости, мускулистый и трезвомыслящий, Резнор продолжает создавать музыку, полную жизни, но говорит, что, по его мнению, находится на распутье. В отличие от солидного числа своих ровесников, Резнор осознал тот факт, что общепринятые модели развития музыкальной индустрии устарели или вовсе перестали работать.

«Для меня это было не просто, но работа с компьютерами всегда доставляла мне удовольствие, и я старался найти подходящую возможность, вместо того, чтобы застревать на том, чего не вернуть», — заявляет он.

Резнор готовится к американскому турне (которое начнётся примерно тогда, когда вы будете читать это интервью) с группой Jane’s Addiction, и оно пройдёт после концертов в Европе. Он описывает выступления в терминах неназойливого прощания — не говорит, что бросит дорогу навсегда, но надеется отложить поездки на целое десятилетие или больше, чтобы можно было поработать над большим студийным альбомом и своими разнообразными хитро-технологичными художественными проектами.


«Спасибо Господу за Трента», говорит продюсер Боб Эзрин.
«Трент Резнор — настоящий провидец. Он в высшей степени стойкий человек, сведущий и достигающий вершин в любом деле, которое связано с его именем, начиная с музыки и заканчивая маркетингом. Спасибо Господу за Трента и за всех тех, кто похож на него, кто не идёт на компромиссы и сражается за воплощение своих идей. В конце концов, они могут спасти всех нас».

Типичный многоуровневый подход Резнора, связывающий его музыку и технологии, проявился в 2007-м — в «Year Zero», «мрачном фэнтези», которое было реализовано в виде альбома, видео-игры, он-лайновой «мусорной охоты», и может даже закончиться как ТВ-сериал (и BBC, и HBO ещё не отказались от этой идеи). Он также даёт понять, что, после стольких лет уединения, теперь, когда ему 44, его приводит в восторг эта новая жизнь, наполненная общением, будь это его сардонические послания в Твиттере, его последнее творение — Nine Inch Nails — приложение для iPhone — или его семейная жизнь с девушкой и грейхаундами из мексиканского приюта.

«Я всегда истово верил в идею „дать простор воображению“, а интернет открывает тебе столько возможностей для самовыражения, что мне интересно посмотреть, к чему это всё придёт. Современному артисту нужно сопротивляться этому», — заявляет он. «Искусство важнее, это не только для рекламы. Музыка имеет ценность. Поскольку развитие Nine Inch Nails продолжается, я хочу, чтобы люди могли проверить, что мы делаем технически».

Резнор объясняет, что хочет показать пример и стать лидером для своего поколения, и он верит: теперь наиболее интересно делать это напрямую, он-лайн, а не на сцене. Затем смеётся над тем, как претенциозно звучит это заявление. «Клянусь, я не идиот. Я не какой-нибудь грёбаный Аксель Роуз!» — улыбается он. Несомненно, человек, написавший «Hurt», чувствует себя весьма неплохо. «Теперь я счастливый парень», соглашается он, и мы приступаем к разговору...

Вы отправляетесь в турне с Jane’s Addiction, потом устроите для Nine Inch Nails перерыв. Существует некая симметрия между этим турне и началом 90-х, когда Jane’s подняли вас на волне своей популярности...

Совершенно верно, они оказали мне большую поддержку на первом фестивале Lollapalooza, когда в 1991-м взяли нас с собой. Затем они отошли в тень, а мы начали подниматься. Теперь мы останавливаемся, а они возвращаются, и будут пытаться удержаться. Что касается меня, это сильно обременяет обычную жизнь. В последнее время всегда есть стимул отправиться в турне, потому что именно здесь крутятся основные деньги музыкального бизнеса, но поскольку я стал старше, это скучно и рутинно. Кроме того, время летит всё быстрее. Мой приятель, который недавно женился, погодите, у него уже ребёнку четыре года, а что сделал я? Спел «Head Like A Hole» 600 раз. Я всегда стремился обеспечить Nine Inch Nails любовь и уважение. Теперь же есть ощущение, что группе нужно исчезнуть и затеряться. Полагаю, это будет рекорд, но на следующую пару лет никаких выступлений. Теперь меня больше интересует всё, что связано с технологиями, вот что меня захватывает. У меня хватит смелости заняться этим сейчас...

Оглядываясь назад, на вашу юность в Мерсере, штат Пенсильвания, как это воплотилось в вашей музыке?

Я вырос в деревенской обстановке. Это было посреди Нигде, и это полная противоположность тому, где я сейчас; там не было переизбытка информации, там вообще не было никакой информации. В городе было два светофора, маленькая площадь с магазинами для мам и пап, которые закрылись, когда открылся универсам Wal-Mart. Большим событием там стало открытие «Макдональдса» в том году, когда я закончил учёбу в школе. Это всё было рядом с городами сталелитейного производства, рядом с Янгстауном и другими городами, которых накрыло страдание и депрессия во времена спада тяжёлой индустрии. Что-то вроде края староверов. Я ненавидел его, когда был там. Там вообще было нечего, мать его, делать. Там даже никаких наркотиков не было, по крайней мере, насколько мне было известно. У тебя было полно времени подумать о разных вещах, и в какой-то мере ты должен был быть самодостаточным и независимым. Мне казалось, что то, что я видел по телевизору, принадлежит к другому миру, уникальному и притягательному пространству. Казалось, что нет никаких возможностей попасть на другую сторону экрана. Мой папа подарил мне электропианино, когда мне было 10. Это изменило траекторию моей жизни: вместо классического пианиста — к тому, чтобы делать что-то, где ты можешь встретить девчонок. Вы знаете, что группы описывают в прессе как пришедших из некого места, что отражается в их звучании? Мои чувства и то, что было в моей музыке, никогда не совпадали. Но в ретроспективе я думаю, что она отразила состояние ограниченности, присущее моему детству, ту музыку изоляции.

Что вы слушали в то время?

Тогда не было радио колледжей, это было до интернета, даже до MTV, и на самом деле у меня был только «Хит-парад 40» и самые скучные подборки классического рока. Попытать найти действительно интересный материал — это было настоящим испытанием. Помню, я подписывался на «The Village Voice», когда учился в младших классах старшей школы, потому что он был словно послание с другой планеты, наполненное экзотическими вещами. The Clash, в том, что касается музыкальной стороны, скорее раздражали, как я их тогда воспринимал, они были крутыми, но слишком уж заходили за границы. «The Wall» Pink Floyd для меня был величайшей записью. Мне нравились The Police, я думаю, у них были хорошие песни. Но я никогда не был в магазине независимых записей. Я никогда не видел, до каких пределов может развиться музыка.

Когда я смотрю на то, как сложился мой путь, я думаю, что все эти ранние годы, когда я подвергался воздействию хит-парадов радио — эти припевы и мелодии — это оставило свой след. То, что я создавал, стараясь сделать это достойным прослушивания, это тяготело к определённой мелодичности, к структуре традиционных поп-песен или их элементов. Я не говорю, что этого стоит стыдиться. Меня всегда привлекали способы, позволяющие зацепить внимание. И то, что касается театральности, чувство художественного направления: Джин Симмонс [Kiss] оказал большое влияние. Теперь я и вправду склонен признать это, учитывая то, кем он стал. Он старомодный, выдохшийся, нелепый человек, который олицетворяет всё, что я презираю в индастриале. Дело не в искусстве или даже качестве — всё для того, чтобы продаться получше.

Вы отправились в колледж Allegheny, который был не слишком далеко от вашего родного города, но по контрасту должен был казаться инопланетным...

В 80-е поднялась новая волна, и я помню, как у меня не хватало кассет, чтобы записать всю музыку из чужих коллекций, все эти группы, которые я пропустил. Joy Division уже закончились, а я их вообще никогда не слышал. Но наиглавнейшим во всём этом был новый выходящий материал, который захватил меня как человека, который играет на клавишных, и как человека, который занимается компьютерами и комбинированными технологиями. Программирование зародилось примерно в то же время. Это было время обнаруживать Bauhaus, каталоги XTC, Buzzcock... От этого голова шла кругом, словно открываешь двадцать новых писателей, причём у каждого есть по двадцать книг, которые ты должен прочитать. Я бросил колледж после года учёбы, потому что я сидел в аудиториях, полных людьми, которые обожали проводить вычисления, и мог это делать, но был уверен, что не люблю это. Никто из нашей семьи раньше не поступал в колледж, и мне было трудно сказать бабушке и дедушке — которые молились на учёбу — что я собираюсь бросить и стать придурком, пытающимся заниматься единственной вещью, которую он любит, а это была музыка.

После того, как вы бросили колледж, вы переехали в Кливленд, не самое удобное место. Там ваша музыка начала обретать черты индастриала...

Если преувеличивать, да, но лучше назвать это индастриальным застоем. От Кливленда тошнило. А от того места, где я жил в Кливленде, тошнило вдвойне. Это были отбракованные недоделки, но мне не поэтому нравилось звучание того материала. Я не мог заснуть, слушая его, и думал о том, как превратить это в музыку. Так и должно было случиться там, где я жил. Романтично, и оглядываясь назад, будет мило так говорить. Когда я буду писать свою автобиографию, я выдумаю какую-нибудь фигню о том, как это было на самом деле, все ведь так делают.

В итоге ты устроился на работу в звукозаписывающую студию в Кливленде. Уборщиком.

Давайте просто скажем, что это была позиция младшего помощника! Я работал в музыкальном магазине, продавая клавишные придуркам, парням, которые хотели прийти и сыграть «Jump» Ван Хелена. И вдобавок они всегда немного фальшивили. Это был ад. Потом я услышал, что Принц приступил к записи в студии, и он будет работать на своём собственном дерьме своим собственном способом. Никто в Кливленде не хотел делать музыку, которую я хотел делать, поэтому я получил в той студии работу: убирать туалеты и снимать с наушников кудряшки, оставшиеся после Джери. Ночью, если там никого не было, я приступал к работе над своим материалом. Когда я впервые начал сочинять песни, мне было двадцать три. Те песни вошли в «Pretty Hate Machine».

Музыка на этом альбоме душераздирающая, тексты полны отчаяния. И очень много честности в таких песнях как «Down In It», «Head Like A Hole», «Terrible Lie» и «Something I Can Never Have».

Ну, сначала были неудачные попытки писать песни в стиле Clash, что-то такое, что звучало круто и политически активно. Когда я их прослушал, я даже не верил в них, я знал, что это полная ерунда. Потом я обнаружил, что мои дневниковые заметки были стихами, даже в том, как они были записаны. Но это было трудно. Как я мог сказать это? Это были мои внутренности. Эти нагие, уродливые вещи. Но мне стало ясно, что то единственное, что я могу сказать, должно быть честными. Практикуясь в написании песен, я внезапно обнаружил, что мне нравится правда, которая таится за ними.

Многие обращали внимание на звучание этого альбома, но в голосах — и их эластичности — которые делают «Machine» особенным...

Забавно, я недавно обсуждал это с моей девушкой [вокалисткой West Indian Girl Мэрикуин Маандиг]. Сегодня я ходил к доктору, который занимается моим голосом, провериться перед турне, и сказал ей, что всегда мечтал родиться с тем же оборудованием, которое Дэвид Боуи получил с рождения. Некоторым людям в руки даётся то, что другим никогда не получить. Я думаю, мне надо работать упорнее, потому что у меня нет того, что есть у других. Я пловец ростом 4 фута и короткими руками. В начале, ещё подростком, каждое дерьмо пытается петь как Род Стюарт и Foreigner, и ни у кого духу не хватает. Как они это пели? К счастью я услышал Джо Джексона и сказал: «ОК, я могу петь на таком уровне».

«Pretty Hate Machine», один из немногих независимых записей, достигших статуса платинового, провёл более 100 недель в чартах Билборда и открыл вам дорогу на MTV. Как изменилась ваша жизнь?

Я чувствовал себя так, словно мы выиграли в лотерею. Это были лучшие пара лет жизни, не считая нынешних, просто потому что свершилось невозможное. Мы заключили контракт с TNT Records, хотя это был ужасный лэйбл и дерьмовый контракт. Лэйбл ненавидел этот альбом, они послушали демо и решили, что этот странные и громкие песни нужно сделать более душевными, а ярость должна бить приглушена, а песни должны стать, буквально, в стиле Fine Young Cannibals. Президент лейбла, Стив Готтлиб, сказал мне, что альбом был выкидышем. Он сказал мне, что я должен разрушить свою карьеру, прежде чем она началась. Он спросил меня, почему я был таким злым, я огорчился и принял это всерьёз, но потом я решил, что он ошибается, это было здорово. Мы отправились в турне и просто работали, работали и работали. Мы были на разогреве у людей, которых я уважал. Помню, как в турне, где мы были разогревающей группой для Питера Мёрфи и The Jesus And Mary Chain, я сидел в трейлере и, меня переполняло волнение. В январе 1990-го, на первом турне, никто не знал, кто мы такие. Потом начинаешь замечать, как кто-то подпевает, в местах, где ты никогда раньше не был. Я никогда не был в Тулсе, как они поймут, кто я? Это было потрясающе — смотреть на этих подпевающих людей, возвращающих мне слова, которые родились в моей спальне.

Ради всего этого успеха на сцене вы были вовлечены в одно из самых отвратительных бизнес-сражений в музыкальной индустрии того времени.

С лейблом лучше не стало. Альбом стал самой крупной вещью, которую они когда-либо сделали, но до Готтлиб так ничего и не дошло. Он сказал, что следующий альбом сможет продаться максимум четыре раза, если мы не сделаем правильный клип. Он сказал мне прицепить девушку на обложку: «Посмотри, какие у этой сиськи!» Я понял, что этот парень, который во всё лезет и при этом понятия не имеет, что хорошо для творчества, возбуждён тем, как это можно продвигать и продавать, — что только вопрос времени, когда Nine Inch Nails появятся на коробках с хлопьями для завтрака. В конце концов это привело нас на Interscope и всё стало налаживаться.

Но до сих пор та первая пара лет остаётся волшебной, просто потому что тогда всё шло на подъём. Мы разогревали Meat Beat Manifesto в 1989-м, и они пригласили нас в июне следующего году. В этом было что-то сверхъестественное и великое. Кроме того, странно, когда становишься культурным ориентиром. Дэвид Леттерман [известный телеведущий] упоминает тебя или Симпсоны. Сверхъестественно, как это всё происходило, когда ты два с половиной года в турне, которое началось в клубах, а закончилось на стадионах с полностью распроданными билетами. Тогда я и начал пить и влез во всё это.

Многие люди предполагают, что ты употреблял героин — из-за текста в «Hurt» на «The Downward Spiral» 1994-го: «проникает под кожу игла / как знакомое старое жало / состригает лохмотья ума / но я все-таки помню начало...» Но ты скорее был парнем текилы и кокаина...

Это правда, это история моей жизни. Меня никогда не тянуло думать о том, что я хочу кокаин, но после пары стаканов это казалось нормальным. Кроме того, кокаин стал вполне очевидным способом прийти в себя после пьянства. Вплоть до того момента, пока ты в девять утра не начинаешь ползать по полу в поисках оставшихся крошек, а потом ищешь телефон, чтобы заказать ещё. Так оно и было в Новом Орлеане. Небо пурпурное, девушка рядом с тобой уродлива, наркотики кончились, и горячая омерзительная рвота в каждом углу подсыхает под утренним солнцем.

Вы записали «The Downward Spiral» в Лос-Анжелесе, в поместье Cielo Drive, где в 1969 году произошло убийство, совершённое «Семьёй» Мэнсона. Разве не эта помешанная на смерти театральность вместе с вашим образом жизни начала размывать ваше чувство самого себя?

Меня тянуло в места, где я чувствовал, что получу нечто больше, чем просто жизнь. Но внутри оказалось, что утратив уверенность в главном и обретя социальную неустроенность, я по-настоящему потерялся. В 1994-м я совершил ошибку, когда упаковал все свои вещи, сдал их на склад и, буквально, стал бездомным. Это было бесконечное турне, и я хотел пройти через это. Два с половиной года в дороге, а когда прошёл месяц, я был в ужасе. Куда я стремлюсь? Кроме того, эти спекуляции на эмоциях в прессе, ведь эта была экстремальная музыка и нельзя было было спрятаться за искусственным образом типа Мэрлина Мэнсона. Не было маски, это был я сам. Я смотрел на зловещие снимки себя и думал: «Отлично, я должен быть этим парнем». Подобное хорошо не кончается. Ты ощущаешь, как все вокруг смотрят на тебя, и это одна из причин паранойи, но с другой стороны, это факт, что они СМОТРЯТ на тебя. Когда живёшь по правилам аутсайдеров и принимаешь это чувство свободы, возникает ощущение, что это и есть конечная цель. Но в действительности это трусость. Кроме того, меня охватил страх, что я не заслуживаю всего этого, и это парализовало способности к творчеству.

В этом причина того, что ваш следующий альбом, «The Fragile», записывался пять лет?

Да, совершенно верно. Работа причиняла страдания, поэтому «The Fragile» потребовал столько времени, и сам по себе настолько расфокусированный. В то время появилось другое дерьмо, но ничто не имело значения. Некоторые ремиксы полный отстой и саундтрек к «Natural Born Killers». Они были вне круга моих интересов, в которых главным было — смотреть в зеркало и создавать честную музыку. Я всегда верил в себя, и любил себя, и мог обрести чувство собственного достоинства в работе, которую делал, но всё это куда-то ушло. Я ненавидел себя и хотел умереть. Я проверялся в отделении психиатрии в Новом Орлеане — чего не рекомендую, если вы пытаетесь почувствовать себя хорошо — потом всё лето проходил реабилитационную программу.

Вы упомянули Мерлина Мэнсона. Значительная часть его успеха принадлежит вам, как продюсеру и стартовой площадки. Потом последовала та печально известная вражда. Что нового, что увидит счастливый Трент Резнор, когда оглянется на те события?

Теперь для меня не составляет проблемы. Недавно я вспомнил и переслушал «Antichrist Superstar» [альбом, спродюсированный Резнором], и он вызвал поток воспоминаний. Это один из сделанных мной музыкальных проектов, которыми я по-настоящему горжусь. Он создаёт ощущение правильной вещи, сделанной правильными людьми в правильное время. Я получил много грёбаного веселья, занимаясь разными глупостями, но что было, то было. Я очень веселился на празднике в честь моего восьмилетия, но не тянет повторять всё то же самое.

Что касается Мэнсона, на протяжении турне «Spiral» мы поддерживали их, чтобы заставить наших слушателей обратить на них внимание, и в то время проблемы с алкоголем затянули многих людей из моего окружения. Но не Мэнсона. Его стремление к успеху и самосохранение было таким высоким, он часто притворялся, что он в гавно, когда это было не так. Он возмущался, когда просыпался утром и хотел работать. Между нами накопилось много дерьма, в этом есть и моя вина. Но в основном это исходило от этого возмущённого парня, который в итоге смог выйти из тени своего создателя и ударить его в спину. Он злопамятный человек, способный ради успеха наступить горло любому и зайти за все представления о порядочности. Теперь, если посмотреть, его жизнью управляют наркотики и алкоголь, и он стал «обдолбанным» клоуном. Когда-то он был умнейшим парнем в комнате. Кайф лишает тебя креативности и, как поклонник его таланта, я надеюсь, что он снова возьмёт себя в руки.

В 2005-м вы выпустили «With Teeth» с главным синглом «The Hand That Feeds». Отзывы были противоречивыми. Каково это — собирать альбом в состоянии трезвости?

Это было весело, для разнообразия. Не было ощущения, что каждая песня должна быть самой лучше песней на свете. Я мог бы написать больше и сделал его с сильным ощущением стабильности. Единственная вещь, которая всё испортила, это мой оптимизм, я попал под влияние лэйбла. Взял разгон с тем расчётом, чтобы немного облегчить альбом. Я знаю, насколько разнится звучание песни на радио, и с мыслями об этом загладил немного углов. Есть там кое-что такое, что теперь я не буду использовать.

Два года спустя вы выпустили «Year Zero», апокалипсичный концептуальный альбом на тему био-терроризма и правительственного гнёта. После стольких лет рассматривания себя в зеркале вы создали этот выдуманный мир. Это потому что в вашей жизни стало меньше ангста?

Начиная с «Pretty Hate Machine» и вплоть до «The Fragile» я записывал альбомы «про себя». Кроме прочего на это влияло моё беспокойство о впустую прожитой жизни, а ещё намерение отбросить существующую маску и вложить честность в свою музыку. Теперь, в последние годы, я стал более открытым, и страстно желаю попробовать что-нибудь новое. Я смотрю на Тома Петти и Пола Маккартни, на их уровень рассказчиков историй и способность простираться в стихах до самых разных вещей. Я никогда не ходил в школу стихосложения. Я просто сидел в сарае и учился шлифовать, работая над своими скромными поделками из говна. Я никогда не работал с мрамором, понимаете? Это ужасная аналогия...

После всех этих лет ваше имя снова на слуху, вы вновь стали культурным ориентиром, но уже столько как музыкальное направление или личность, сколько специалист в том, что касается технологий и сферы маркетинга.

Это приятно. Не так давно я вновь вышел в свет, впервые после продолжительного перерыва, посмотреть My Bloody Valentine в El Rey Theatre. Пять разных людей сказали мне: «Привет, у тебя классная прога». Поначалу я подумал, что они говорят: «классные ноги». Чего? Потом я понял. Приложение, которое мы сделал для iPhone. Но, да, как вы и сказали, мы ушли из музыки, и получилось это захватывающе. Мы выпустили альбом «Year Zero» в 2007-м на лэйбле Interscope и затем были должны им ещё один контракт... Они хотели, чтобы мы взяли меньше, чем это было прописано в контракте, но мы сказали «нет», потому что, ну, когда альбомы продавались плохо, они не пришли и не дали нам больше денег. Такой контракт, и не нам его менять. Так что лучше отпустите нас. Но из-за этого я оказался под прицелом: что ты теперь будешь делать? Теперь это Дикий Запад. Я многому научился. Теперь тебе не нужен звукозаписывающий лэйбл, последняя мёртвая хватка, дистрибуция — всё закончилось. Тебе не нужен звукозаписывающий лэйбл, чтобы выложить что-то на iTunes, и ты можешь писать музыку на своём наладоннике. Вещи приходят ко всем по-разному. Где ты услышишь о своей последней любимой группе? По радио? Нет. На MTV? Нет, мать их. Теперь ты можешь потратить год на запись, а когда выложишь, её украдут, и ты ничего не заработаешь. Но ты на самом деле ненавидишь парня, который настолько сильно любит твою музыку, что готов её украсть?

Вы выложили «Ghost I-IV» в прошлом году, точно также как «The Slip», который поначалу позволили свободно скачивать. По ощущениям они как лёгкие упражнения, пробный опыт живых возможностей этой новой цифровой сцены, которой вы наслаждаетесь. Когда вы выложите другой альбом, в какую сторону будет указывать стрелка вашего компаса?

Последние несколько альбомов получились быстро, это было весёлым испытанием. Больше я так делать не буду. Следующая вещь должна быть более продуманным альбомом с опорой на тексты песен. Теперь я Мистер Гений Интернета и хочу, чтобы люди, услышав новую запись, сказали: «Чувак, это чертовски отлично написанная песня!». На самом деле я всегда хотел сделать именно это.


В оригинале непереводимая игра слов: «Hey, nice app, man» — буквально «Чувак, классное приложение!» («app» — сокращённое от «application» — приложение). Трент услышал «nice ass», то бишь «классная задница», так что его недоумение вполне обоснованно.

« Предыдущее интервью



Введите ответ на пример: 5+10= (Homo Sapiens test)


28.06.09, 15:43
Перевод не очень, а интервью хорошее


29.06.09, 04:54
Спасибо за интервью! Первая фотка просто супер!